Выступления, интервью


"Дудаев в глазах людей стал символом независимости, а я - нет"

Татары - вторая титульная нация России. Минтимер Шаймиев - один из самых сильных региональных российских лидеров. Уходя в отпуск, президент Татарстана дал спецкору "ГАЗЕТЫ" эксклюзивное интервью о драматических взаимоотношениях республики с Москвой. Именно в Казани Борис Ельцин предложил регионам брать столько суверенитета, "сколько проглотите". Именно в Казани Владимир Путин спросил, как "будете возвращать".

- Как вы оцениваете нынешний статус Татарстана и взаимоотношения с Москвой? Что осталось от суверенитета Татарстана на данный момент?

- Чтобы ответить, потребуется многое напомнить. Когда началась перестройка всего нашего общества в 90-х годах, Российская Федерация заявила о своих правах, оставаясь такой же империей, каковой был СССР. Закономерно, что Россия приняла декларацию о государственном суверенитете. Мы с вами помним, что всему этому предшествовала перестройка, борьба с бюрократией, Михаил Горбачев объявил всеобщую гласность... Наша республика, наиболее политизированная или, может быть, наиболее готовая к политизации, ждала соответствующего момента. И когда он наступил, политическая активность выплеснулась. Татары во все времена и во все века были консолидированной нацией. Проявились национальные движения, их лидеры заявили о правах Татарстана, коли и Россия о своих правах заявляла. Все это сконцентрировалось в такую силу, что Верховный совет Татарстана принял декларацию о государственном суверенитете республики.

- В Казани любят вспоминать, как Борис Ельцин именно здесь посоветовал брать суверенитета "столько, сколько проглотите". А в Москве теперь говорят "о разграничении полномочий", что означает "никаких суверенитетов?"

- Борис Николаевич к нам приехал как знаменосец демократии, будучи еще в должности председателя Верховного Совета РФ. Он увидел, что весь народ на улицах городов, не только Казани, но и районных центров, и требует признания полной независимости. Что же - взял да и сказал крылатую фразу? Я считаю, что это ему не просто так далось. Он ничего другого не мог сказать. В нем было что-то такое, как вам сказать, что позволяло ему держать людей, нравиться народу. Он мог сказать и в других словах, но сказать он должен был. Ответить народу - нет вам никакой свободы, я вас не понимаю?.. Это был бы разговор глухого с бушующей стихией. На одной из встреч в Союзе писателей выступила Фаузия Байрамова - она так грозилась, что Борис Николаевич даже много лет спустя о ней спрашивал: как там она, утихомирилась или нет? Он вышел перед толпой - все требуют свободы, он увидел трамвай, сел в него и уехал. Только вечером, за ужином, он говорит: "Что будем делать, Минтимер? Сказать-то я сказал - берите, сколько проглотите, а как быть?" Я ответил: "Вы же видите обстановку, надо находить ответы на эти вопросы". И тогда мы с ним договорились, это было мое предложение, что надо выходить на какой-то договор, чтобы на чаяния людей ответить. Так и была создана рабочая комиссия, которая над договором три года работала. А до 1994 года, когда договор подписали, за это время у нас и референдум прошел, и новую Конституцию мы приняли - значительно раньше, чем была принята российская Конституция, из-за чего до мая этого года и были такие несоответствия между двумя сводами законов.

- Вас начали "приводить в соответствие" с требований привести Конституцию Татарстана в соответствие с российской - вы тогда уже поняли, что это новый политический курс Москвы?

- Полтора года назад прокурор Устинов настаивал на том, чтобы наша Конституция была приведена в соответствие в течение месяца, когда уже новый президент был избран. Так же не бывает! Всему нужно время! Тем более для нас сам факт заключения договора был очень важен: его содержание вбирало в себя все то, что тогда не находилось в соответствии с Конституцией - она не могла соответствовать еще не написанной российской Конституции. Все эти вопросы были урегулированы договором, и это дало нам возможность ответить людям, успокоить их. Я ни на минуту не отпускал события, они все проходили через сердце. Договор для нас имеет особый смысл - судьбоносный, другое слово не подходит.

- Но и договоры уходят в прошлое - центр вынудил регионы их сдавать. Что будет с вашим договором?

- Сейчас многие начали сдавать договоры, но я вынужден был сказать, что это, конечно, дело каждого, но для нас этот договор - идеология нашего народа, нашего многонационального народа. Я видел, как многие национальные организации, особенно в первые годы, требовали полной независимости и как забеспокоилось русское и русскоязычное население. Когда были первые президентские выборы, я чувствовал тревогу именно русского зала. Они хотели мне верить, но полного доверия у них не было: при том режиме Шаймиев был таким, каким он станет при новом режиме? Такая была обстановка.

- Получается, что ваш авторитет - это главная гарантия Татарстана?

-Мое имя в переводе означает "я - железный". На всех митингах несли транспаранты "Это Дудаев железный, а ты - тесто!". Дудаев в глазах людей стал символом независимости, а я - нет. Я на встречах с людьми говорил, что сделаю все, чтобы сохранить мир в республике. По глазам было видно: хотят верить, но тревога оставалась. Когда первый срок президентства прошел, меня спросили, что я считаю своим главным успехом. Я сказал: исчезла тревога у русскоязычного населения, я обещал быть центристом, обещал сохранить дружбу и мир и обещание сдержал. Эти слова считаются громкими, но для меня они такими не являются. Люди поверили, и я их доверием очень дорожу.

- Но ведь теперь другая реальность - центр по всем направлениям ослабляет регионы, отбирает региональные полномочия во всех сферах. Вы пессимист в отношении суверенитета? Надеетесь на особые отношения?

- Я пессимистом быть не могу, потому что тогда нельзя быть первым лицом и не надо идти во власть. Может быть очень тяжело, внутри все кипит, и вопросов много, неразрешенных в том числе, - но первое лицо не может этого показать. По глазам, по выражению, по лицу, по поведению народ хочет узнать, увидеть, найти ответ: говорит одно, а что ж он думает, что творится на самом деле? В чем суть вопроса? Чем масштабнее событие, тем больше такое желание людей. Это должностная обязанность, я считаю, быть уверенным оптимистом, если ты - первое лицо.

- Но суверенитет тает, и это уже ясно людям?

- Когда пришел Владимир Путин, он поставил вопрос об укреплении вертикали власти. Он к нам приехал еще в предвыборное время, мы были одним из последних регионов его маршрута. Любой бы на его месте такое решение принял, нравится это Шаймиеву или кому другому или нет. Я его понимаю. Перестройка общества идет, и за десять лет не все можно было сделать, чтобы ее плоды почувствовались во всем. Но ответы на вопросы нужно было находить. Пришел новый президент, и он не мог не навести элементарный порядок, чтобы дальше проводить политическую и экономическую реформы. Кто бы ни пришел, он должен был с этого начинать. Я к этому объективно отношусь. Когда Владимир Владимирович приехал, он сказал: "Ты же понимаешь, как же Татарстан у нас будет входить?".

- Президент с вами на "ты"?

- "Минтимер Шарипович" - так он ко мне обращался. Не на "ты" - я к тому говорю, что разговор открытый, неотчужденный, в порядке совета... Я сказал, что ждал этого, что мы строим отношения в федеративном государстве и что Татарстан никогда, даже в самые сложные годы, не заявлял о выходе и не нарушал целостности Российской Федерации. Коли мы сохранили единую Россию, значит, мы должны сохранить и единое правовое поле. Я всегда знал, что это должно случиться. Это действительно так - мы же прагматики, я же не первый год у власти, и не только в годы перестройки, всякое видел - и сильнейшую централизацию в советское время в том числе. И централизации ни в какой форме я не боюсь. Инструкции из Москвы определяли и жирность молока, и жирность масла, сколько изготавливать и как всем этим торговать.

- Россия к такой централизации возвращается, и никого эта тенденция в Татарстане не настораживает?

- Cравнить есть с чем, так что меня этим не удивить. Для меня никакой неожиданности нет. Надо в единое правовое и финансовое поле входить - он так и поставил вопрос. Хорошо, говорю. Вот финансовое поле - у нас особые бюджетные отношения с федеральным центром. Он говорит: надо же входить! Я говорю: да. Со мной тоже беседуют, как говорится, с пониманием. Когда разговор открытый, то есть место и аргументам. Вы хотите, спрашиваю, чтобы народ в Татарстане стал жить хуже, чем сегодня? На основе тех межбюджетных отношений, которые мы проводили, благодаря экономической реформе мы достигли определенного благополучия. Раз мы в них вошли, выходя мы столько потеряем! Столько работает старых нефтяных месторождений, столько экологических проблем, накопится столько экономических проблем - народ сразу станет хуже жить при вас, это допустимо? Он говорит - нет. Вот тогда уже разговор и начался, и мы договорились, что это будет постепенное вхождение. Мы договорились о разработке федеральной целевой программы по развитию Татарстана на 2001-2006 годы. Она была поручена, разработана, принята, когда Путин уже стал президентом. Второй год программа работает. Татарстан вошел в единое финансовое и экономическое поле России. К 2006 году эта программа будет воплощена, но без ощутимого ущерба к достигнутому уровню жизненного благосостояния людей.

- Вы готовы договариваться по всем направлениям, лишь бы сохранить суверенитет?

- Правовое поле Татарстана и России уже совпадает - это естественно. Хотя Татарстан, как и Чечня, не подписал федеративный договор. Наш договор там появился позже. Да, наша Конституция по ряду пунктов противоречит российской, и политическая ситуация изменилась. Мы хотели и хотим создания цивилизованного федеративного демократического государства. Я убежден, что Россия вообще может стать демократическим обществом, только если будет федерацией. Если этого не будет, то при ее многонациональности, при ее истории образования рассчитывать на демократичность, с моей точки зрения, невозможно. Все остальные построения отдаляют цивилизованное устройство общества. Это не просто мое желание, это следует из практики государств, которые существуют в разных федеративных формах.

Когда вопрос встал о том, что нужно привести Конституцию Татарстана в соответствие с российской, мы договорились, создали обоюдную рабочую группу правоведов. Мы вышли на согласованные статьи, в основном, если быть точным, согласованные, и в мае внесли изменения в Конституцию Татарстана. Наши депутаты их приняли. Мы оставили понятие суверенитета республики в пределах своих полномочий, потому что на это есть договор, по которому мы на суверенитет имеем право.

- Но этот-то договор и не нравится центру, а вместе с ним и ваш суверенитет, разве не так?

- Мы сохранили договор. И мы сохранили суверенитет - в пределах наших полномочий.

- Что будет ценой сохранения суверенитета в дальнейшем? В чем гарантии?

- Это записано в первой статье нашей Конституции. У меня сложилось мнение, что и Конституцию РФ мало кто читает - из тех, кто отрицает суверенитет республики. В последнем разделе российской Конституции есть понятие суверенной республики в составе РФ. Кое-кому мне приходилось открывать этот лист и показывать. И в ответ я видел округленные глаза.

- А кому приходилось демонстрировать Конституцию? Чьи глаза становились круглыми от увиденного?

- Они же до конца ее не читают. Нет, не на уровне президента. Правовед! Меня вообще все это поражает.

- Почему вы уверены, что поправками нельзя так подправить статью, что от суверенитета останется только слово? Если комиссия по разграничению полномочий желает привести все субъекты к единому знаменателю...

- Комиссия - это всего лишь комиссия. Она не может ничего подправить или переписать. Она может только внести на рассмотрение законопроект через того, кто имеет право на законодательную инициативу.

- Не секрет ведь, как ходят бумаги, мы же знаем, как создаются "мнения" и дается "зеленый путь" инициативе?

- Знаем.

- В чем коренится ваша уверенность в том, что особое положение Татарстана, его суверенитет сохранятся? Президент обещал?

- Я подписал после принятия Госсоветом Конституцию в мае этого года и не намерен инициировать в ближайшее время какие-либо принципиальные изменения. Замечу, правда, что это не я делаю - но какие-то изменения могут происходить по моей инициативе.

- Вы не считаете, что при свертывании суверенитета в Татарстане возникнет идея полной независимости?

- Независимости от России? Мы никогда слово "независимость" не произносили. И я об этом всегда открыто говорил. Борис Николаевич один раз оказался среди наших людей и отдал им весь суверенитет. А ведь я не один раз с людьми встречался, с бушующей толпой, в том числе несущей задевающие мою честь лозунги. От меня требовали произнести это, но я ни разу не бросил толпе "независимость". Почему в таком положении оказался Джохар Дудаев?

- Вы Дудаева лично знали?

- Нет, но многие о нем говорили. Казалось бы, генерал Советской армии, человек чести... Когда пишут, что он - железный, а ты - тесто, то начинаешь думать: а что он сделал? Он стал знаменосцем независимости Чечни. При отсутствии, я считаю, наверняка, политического опыта и при том количестве оставленного на территории Чечни оружия он провозгласил независимость и своими руками захлопнул дверь для возможных вариантов решения проблем государственности Чечни. Для человека чести и для менталитета чеченского народа - что говорить, народа многострадального, история есть история, и она уже написана судьбами этих людей - лозунг независимости обернулся трагедией. Произнеси я такое слово - я бы тоже стал заложником. Ведь Россия собирала эти земли не для того, чтобы их отдавать. Это же так?

- В России, если не ошибаюсь, даже только применительно к истории не решен вопрос, когда она "земли собирала", а когда превратилась в "тюрьму народов"...

- Это чисто теоретическая постановка вопроса. Но реальная картина намного сложнее. Татарстан сегодня - сердце России, хотя бы по своему положению на карте. Почти половина его населения - русские и русскоязычные. Они в чем-то виноваты? Они хотят этой независимости? Каждый третий брак - смешанный. Было и такое, что детей от смешанных браков стали называть "манкуртами". Не все так просто, и это не может быть волей одного человека. И какое я имею право на такое решение?

- Вы не боитесь, что после вас никаких президентов Татарстана не будет, а будет просто губернатор, как этого хочет центр?

- Что такое центр? Центр - это концентрированное выражение мнений многих политиков и сумма определенных органов власти. Но мы тоже в их числе. Я не думаю, что после меня президент Татарстана будет хуже или слабее. Я бы хотел, чтобы этого не произошло.

- А кого вы готовите себе в преемники?

- Наверное, они растут. Лидеров не остановишь, и их у нас много.

- Вы думаете о том, что оставите вашему преемнику?

- Конечно, думаю. Если бы я сказал "нет", это было бы наивно, и вы бы не поверили. Будь эти вопросы решены к моменту окончания моего второго срока президентства, я бы на третий не пошел. В это с трудом верят люди, которые не знают, что такое власть, или у власти недавно. Я всю жизнь во власти. Хотя разговоров было много - вот, под Шаймиева переделали закон, разрешили третий срок. Я бы не сказал, что это так. Главное, не были решены вопросы с Конституцией, надо было сохранить договор - если бы не это, то моя миссия была бы исполнена. На пике того, что мы сделали в социально-политическом и экономическом развитии республики, я бы ушел с чистой совестью. Моя жена, начиная с первого срока президентства, уговаривает меня уйти. Она всю жизнь меня ждет.

- Ваша супруга не занимается общественной деятельностью?

- Она экономист, свое уже, как говорится, отработала. Занимается домом.

- Что же достанется тому, кто придет вам на смену?

- Мы сохранили основные принципы нашей Конституции, хотя претензии со стороны прокуратуры к новой редакции Конституции Татарстана сохраняются и сегодня. Но я считаю, что, исходя из основополагающих статей раздела о государственном устройстве российской Конституции, в нашей Конституции по части правовой аргументации изъянов нет. При большом желании их всегда можно найти, но принципиальных изъянов у нас нет. Мы сохраняем целостность России, договор - это норма урегулирования отношений в разграничении полномочий, заложенных в 11-й статье Конституции РФ, поэтому договор имеет право на жизнь. Владимир Путин об этом сказал в послании Федеральному собранию на 2002 год, и это он повторил здесь, в Казани, во время встречи с делегатами III Всемирного съезда татар. Хотя и было желание отдельных, как говорится, особо услужливых политиков покончить с договорами, и руководители ряда регионов договоры привезли и сдали.

- Из 46 субъектов договоры сохранили только 6? Вы готовы остаться в одиночестве?

- Не знаю, сколько их. Но с нами этого не случится.

- Вы убеждены, что вас это не коснется и договор не придется сдать?

- Нет. Это норма Конституции России. Есть один вопрос, связанный с договором. Мы внесли изменения в нашу Конституцию, а договор, повторяю, был принят в соответствии с предыдущей редакцией, которая сейчас отчасти входит в противоречие с нынешней, - вот в этой части мы сейчас работу ведем, какие-то изменения мы в договор внесем. Такую же работу мы ведем в правовом управлении президента. Я думаю, что решение будет найдено.

- Вы входите в комиссию по разграничению полномочий; какие у вас отношения с Дмитрием Козаком? Вы можете на него пожаловаться президенту?

- Я на всех могу пожаловаться, как и на меня пожаловаться могут. У нас открытые взаимоотношения. Я считаю, что они конструктивные. У нас не всегда совпадают мнения, но мы прямо их высказываем. Это, поймите, во благо всех нас - кто-то должен открыто говорить, полемизировать. Мы же впервые хотим строить демократическое федеративное государство - каким оно должно быть в условиях России? Меня настораживает, что есть политиканы, есть инерция имперского мышления, есть те, кому хочется сделать из России унитарное государство - так, чтобы декоративно оно оставалось федеративным, являясь по сути унитарным. Унитарным государством управлять легче, но если мы идем к этому рискованному варианту, то оставляем напряжение, много неразрешенных вопросов, неполученных ответов на насущные проблемы многонациональной России. Нельзя этого делать! Если я не буду об этом говорить, если другие будут молчать, что в итоге получит Россия? Многим кажется, что мы так много об этом говорим, потому что это надо именно нам, - но это во благо всей России. Мы говорим об этом так много потому, что мы знаем проблему больше, чем кто-либо, потому что мы живем в этой ситуации - в многонациональной республике. У меня совесть чиста, потому что я принципиально и обстоятельно об этих вещах говорю, я обязан это делать, а понимают меня или не понимают - это другой вопрос. Когда в свое время Россия стала открыто поддерживать Милошевича, я ждал, скажет ли хоть СПС свое слово - но они промолчали, а я сказал, что Россия поддерживает Милошевича, политика которого небезупречна. О какой безупречности может быть речь, если идет этническая чистка? И чем закончилось?

- А к позиции России по Ираку, что более актуально сейчас, как вы относитесь?

- Я уверен, что Россия постарается сделать все, чтобы бомбежек не случилось. И не только, я думаю, Россия будет такие усилия предпринимать. В правовом плане возникает много вопросов. И Буш, несмотря на то, как это преподносят СМИ, не просто взял и пошел на такие меры в отношении Ирака. И перед своим конгрессом, и перед Советом Безопасности ООН он должен обосновать необходимость таких акций. Но я надеюсь, что Россия и ряд стран постараются, чтобы проблема не разрешалась в той форме, в какой хочет ее разрешить Буш.

- Если от масштабных проблем вернуться к проблемам внутренним...

- Я только отвечаю на вопросы.

- Может ли республика защитить своих единоплеменников: директор татарской гимназии выступил перед вами, Рахимовым и Путиным, вернулся домой - и уже уволен за прогул.

- Те условия, которые сегодня созданы в России, дают человеку право на свободу слова. Если какие-либо власти этому препятствуют, то виноваты власти. Это не благо, где бы это ни происходило. Я считаю, что такими методами оказывать давление и ограничивать свободу слова - тяжелый грех. Это безнравственно с масштабной точки зрения. Нам, власть предержащим, очень неприятно, когда нас критикуют, когда СМИ от нас независимы, когда наши имена полощут, но никто такого примера преследований в Татарстане привести не может. И этим я горжусь. Я ведь тоже человек, может быть, дольше, чем многие, работал еще в той системе, но, к счастью, мне удалось победить самого себя, так я это называю. Когда мне вручали в Москве "Серебряного лучника" за содействие гласности в СМИ, я подумал, что преодолеть в себе кое-что мне удалось. У нас в части свободы слова нет ограничений. У нас много сильных и независимых СМИ, на моих глазах они выросли. Когда свобода слова к нам пришла, никто не знал, как с ней обращаться. Наш живой классик Туфан Минуллин дал такое сравнение, которое очень понятно деревенским людям: когда снег сходит, выпускают на поляну теленка, он еще солнца не видел, и вот он начинает прыгать, играть, брыкаться. Вот и с нами так же - держали на привязи, а потом отпустили. Ответственность приходит позже. Слава Аллаху, степень свободы слова у нас высокая, и я бы хотел, чтобы так было везде.

- Но воскликнул же Путин: "Тяжело быть татарином в Башкирии. А легко ли русскому в Татарстане?"

- Эта фраза с ходу вызвала у меня определенное волнение, тем более что я знаю обстановку в республике и считаю, что и он ее знает. Через такое восклицание, я считаю, ему было легче перейти к той мысли, которую он хотел донести.

- Президент имел в виду, что нет продуманной национальной политики?

- Президент, думаю, хотел сказать, что во многих регионах есть межнациональные проблемы. Полагаю, что он обдуманно говорил, как и подобает президенту, - а нас легче назвать в данном случае, зная, что этой проблемы, к счастью, в Татарстане нет. Конфликты всегда существуют - где их нет? Но у нас они не перерастают в проблему. Директор татарской гимназии как раз об этом говорил, и президенту было легко перейти к своему тезису, который он хотел выделить.

- Национальная политика Татарстана идет на конфликт с нацполитикой центра? Татар в переписи хотят разделить - зачем это нужно?

- Я в острой форме ставил вопрос перед президентом о попытках разделения татар на разные народы в период предстоящей переписи. У меня к этому очень простой подход. Это вопрос действительно политизированный и направленный на то, чтобы татар раздробить. Я президенту четко объяснил, что происходит. К самому переписному листу у меня нет вопросов, за исключением того, что он крайне усложнен. Может, это вызвано желанием получить как можно больше данных, когда такие большие средства тратятся на перепись. У меня претензии к алфавитному перечню народов, по которому будет вестись обработка данных. В 1979 и 1989 годах проводилась всеобщая перепись, в 95-м статуправлением проводилась выборочная, о которой население не знает. Во всех случаях итоги подводились по тому же порядку, что и в 1979 году, позволявшему сравнивать данные. Тогда татарам предлагалось писать так: татарин, а дальше по желанию - крещеный татарин, нагайбакский, астраханский, мешаре и так далее. Каждый человек пусть записывается так, как ему хочется. Но не выводите их в отдельный народ! Крещеный татарин - сколько их там будет, это что, отдельный народ? За 13 лет в России появились новые народы? Из татар выделились новые народы? В итоге переписи какие цифры мы получим? Это политизированный вопрос, и я не думаю, что мои претензии надуманны.

- Каких результатов вы добились? Алфавитный перечень народов изменили?

- Против этого разделения мы приняли резолюцию Всемирного конгресса татар, написали Обращение от имени конгресса татар к президенту Путину - о том, что мы единый народ. Многие и не знают, кто такие крещеные татары. Лет пять назад я пошел в Петропавловский собор, главный собор Казани на сегодня. Владыка Анастасий предложил мне и в нижний этаж спуститься - "там у нас крещеные татары молятся". Они татарским языком владеют в совершенстве, а русским - ну, как все татары, проживающие в сельской местности. И они ко мне обратились: как бы нам перевести на татарский язык Евангелие? У них служба - на татарском, а перевода Евангелия не было! Не ожидал я такой просьбы, честно скажу. Обещали - сделали. Впервые в истории православной церкви, да и вообще христианской, Евангелие было издано на татарском. И вот этот народ хотят назвать отдельным от татар народом. Почему? По вероисповеданию. Но графы о вероисповедании в переписи нет, только одно исключение - для крещеных татар.

- На той же встрече с представителями делегаций конгресса татар Путин обронил, что "если русский считает себя мусульманином, он татарином не пишется". Почему исключение сделано именно для крещеных татар? Почему именно их религиозная принадлежность меняет их этнос?

- Вот поэтому я и считаю этот вопрос политизированным и надуманным. Есть и другое, к чему я отношусь с большой щепетильностью. В непростой республике мы живем - здесь сложилось определенное взаимопонимание, но не так все легко, когда вопрос связан с верой. Мы постепенно от конфликтности уходили. Многие помнят по своему детству: татарина могут оскорбительным словом назвать, русского - тоже, а крещеному татарину крикнут "веру предал!". На сегодня все сглажено, время лечит, и вдруг нас опять хотят в это погрузить - и никто не хочет за это отвечать! Когда вопрос был так поставлен в перечне, мы спокойно встретились с представителями крящен, с их лидерами, с главами общественных организаций и задали один вопрос. Да, есть силы, которые хотят политизировать этнические отношения, разыграть эту карту, но перепись пройдет, жизнь продолжится - как будем дальше жить вместе? Зачем этот сглаженный временем, забытый вопрос опять превращать в обиду?

- Кто инициатор этих идей - крящены, Патриархия, администрация президента, ученые?

- Алфавитный перечень предложил Институт этнологии. Самостоятельно ли это делал его директор Валерий Тишков, я не знаю. Но по чьему бы указанию это ни делалось, это глупость, и большая. Я этот вопрос поставил перед Владимиром Зориным, когда он стал министром (по делам национальностей. - "ГАЗЕТА"). Он эти вопросы неплохо знает сам, он работал в мусульманских регионах во времена СССР. Когда я получил от него не очень внятный ответ, я взял его книгу по национальному вопросу, перепечатал оттуда отрывок про крещеных татар, где он пишет о них как о неотъемлемой части татарского этноса, и отправил ему письмом. За убеждения, были времена, люди жизнь отдавали.

- Какое место ислам занимает в Татарстане? Обвиняли и медресе "Йолдыз" в Набережных Челнах, и Исламский университет в Казани в подготовке ваххабитов...

- К сожалению, эти обвинения исходят из уст самих духовных лиц, высоко поставленных именно в России. Муфтии не могут поделить духовную власть. Зная, что нет ваххабизма в Татарстане, они сознательно бросают обвинения. Было несколько случаев, когда нескольких ребят у нас, и не только у нас, мобилизовали на Кавказ. Они постепенно возвращались. В Набережных Челнах у нас преподавали арабские учителя, некоторым, очень немногим, они свои идеи смогли внушить. Но таких за 12 лет оказалось восемь человек, одним из которых был русский парень из Кировской области, который принял ислам. Это никак не говорит о том, что ваххабизм в Татарстане распространен! Это просто несерьезно. Мы не случайно основали Российский Исламский университет. Нам нужны имамы здесь, а не где-то. У нас ислам и православие сосуществуют мирно. Когда мы захотели выдворить этих арабских учителей из Татарстана, оказалось, что мы на это не имеем права! Кто-то из них потом даже вернулся на основании подписанных Россией конвенций! Получилось, что мы нарушили их права! Полтора года назад мы не имели права их уволить и выдворить по российским законам.

- Вы поддерживаете идею о том, что в России должен быть один главный муфтий?

- Поддерживаю. Равиль Гайнутдин, председатель Совета муфтиев России, мог бы стать такой фигурой. Я болезненно воспринимаю, что они не могут объединиться, хотя даже связаны родственными отношениями! Опять же некоторые утверждают, будто Татарстан претендует на то, чтобы стать Меккой для российских мусульман. Мы на это не претендуем, наш муфтий Гусман Исхаков - тоже.

- Вы были в хадже?

- Нет.

- А вы считаете себя мусульманином?

- Cложно ответить по совести. Если взять по рождению, то конечно - у меня родители татары, мусульмане. Кто считается мусульманином? Тот, кто исполняет намаз, соблюдает правила. Этого мне не удается выполнять. Если меня Аллах считает мусульманином - такого, какой я есть, то тогда я мусульманин. Всевышний сам решает. Я точно могу сказать, что я не православный. Наша семья была больше атеистическая, хотя деревня у нас была татарская. Отец всю жизнь был председателем колхоза, коммунистом и строго придерживался всей этой идеологии. Мама была из верующей семьи, ее дед, отец, даже ее брат был муллой, неуставным, как это называлось раньше. Он при моем отце боялся читать намаз. Помню, в детстве, когда он становился на намаз, если отец на лошади приближался к дому, мама подавала знак. Наш род был достаточно зажиточный, очень уважаемый в деревне, крепкие середняки, как теперь я понимаю. Их не сослали. Как это удалось, до сих пор не понимаю, отец об этом не только говорить не любил. Я как-то спросил: "Папа, мы что, были кулаками?" На всю жизнь запомнил лицо отца, как оно изменилось, и больше я никогда не заговаривал об этом. Может быть, он и верил, но показать это он не мог. Он был сильный духом, сложный человек - и время было такое.

- Вы как политик жалеете о неосуществленных возможностях, о том, что можно было сделать, но не удалось?

- Я политиком себя не считаю. Я делал свое дело всю жизнь. Я всегда занимался хозяйством, я его неплохо знаю в нашей республике, каждый уголок. Я занимаюсь экономикой, все остальное получается по ходу работы. Об этих вопросах мало кто говорит, в том числе и журналисты. Эти вопросы возникают гораздо чаще, чем вопросы политические, и времени на них уходит гораздо больше - процентов 80. А когда приходят политические проблемы, я оказываюсь в сфере этой работы. Какой же я политик? Я - работающий в меру своих возможностей человек.